teaway_kiev


"Чайный путь"

Киевский чайный клуб


Previous Entry Поделиться Next Entry
В. П. Мазурик, "Чайная чашка и ее функции в японском чайном действе (тяною)" (Часть 2)
Antic
ziryaell wrote in teaway_kiev
Весьма любопытна третья группа чашек, названия которых вызывают литературные ассоциации. Основавший в начале XVII в. новое, эстетизированное направление в чайном действе мастер Кобори Энею (1579—1647) называл хонка — «изначальная песня» (термин поэтики бака) — чашки оригинальной формы, служившие потом образцом для многочисленных вариаций. К тому же он любил давать чашкам и керамическим сосудам для чайного порошка (тяирэ) поэтические имена (ута-мэй), хонка которых содержится в «Кокинсю» (905 г.) и других «императорских антологиях» (впоследствии появились и названия кумэй и симэй с аллюзиями из хайку или стихов на китайском).


Имосэяма (Гора Имосэяма) — основано это название на танка, из составленной Фудзиварой Тэйка (1162—1241) антологии «Синтёкусэнсю» (1235):

В бледно-зеленых небесах
Через просветы весенней дымки
Не налюбоваться ею,
Сколько ни смотри —
Гора Имосэяма.


Удзумиби (угли под пеплом) — названа так по внешнему виду (сеть темных точек от пепла из печи) и содержит аллюзию на стихотворение чайного мастера Такэно Дзёо (1504—1555). Владел этой чашкой чайный мастер Кобори Энею (1579-1647).

Вот предопределенья сила —
Средь гор неведомых, глухих
Разросшиеся ветви,
Став хворостом,
Теперь углями под пеплом скрылись.


Унохана-гаки (Изгородь из «заячьих цветов») — чашка Сино; под белой глазурью проглядывают темные полосы, напоминающие кусты живой изгороди, что, видимо, и вызвало ассоциацию со стихом:

В селенье горном
Средь изгородей
Из белых «заячьих цветов»
Ступаешь будто бы
Среди сугробов снега.


Оминаэси (Цветок валерианы, называемой также «девичьим цветком», — стих принца Канэми из антологии «Кокинсю», 905 г.).

О «девица-цветок»,
Как твой вид сиротлив и печален!
Одиноко стоишь
У покинутого жилища,
Чей хозяин в краю далеком...

Перевод А.А.Долина

Кагуяма (Гора Кагуяма) — белые полосы на корпусе напоминают стих из антологии «Манъёсю» (середина VIII в.):

Весна прошла,
И лето, видно, наступило —
Белотканое
Там сушат платье,
На горе священной Кагуяма.


Гантори (Добывшая гуся) — эту чашку Рикю подарил чайному мастеру Сибаяме Камбу, а в ответ получил в подарок гуся, после чего сложил комическое пятистишие (кёка).

Я мог ли думать,
Что она проворней,
Чем крупный сокол,
И что эта глиняная чашка
Мне гуся принесет


Кокэ симидзу (Ручей среди мха) — красная чашка Раку работы Тёдзиро (1516—1592). Выражение взято из стиха Сайге (1118—1190):

За каплей капля
Меж камней сочится
Родник средь мхов.
Но даже он чрезмерно изобилен
Для моего жилища.


Сирагику (Белая хризантема) — при этой чашке хранится свиток со стихом Хосокавы Сансая (1562—1615):

Кто скажет,
Что подобие найдется
Благоуханью
Белых хризантем,
Когда уж осень позади?


Такигава (Бурная река) — заклеенная трещина на чашке напоминаетстих экс-императора Сютоку-ин (1119—1164) из антологии «Хякунин-иссю» (XIII в.):

В теченье скором
Натолкнувшийся на камень
Поток кипящий
На два делится, и все же,
Как он, мы вновь соединимся.


Тагоноура (Бухта Таго) — чашка с белой глазурью имеет на ларце надпись:

В волнах морских
Залива Таго
Белоснежно отраженье
Вершины Фудзи,
Несравненной в мире.


Тама-гава (Река Тамагава) — цвет чашки, похожий на отражение желтых цветов ямабуки в воде, напоминает о стихе Фудзивара-но Сюндзэя (1114-1204):

Коня остановлю
И напою водою, с которою смешались
Росинки
С желтых соцветий керрии
На берегах Реки Жемчужной в Идэ.


Цуцуи-дзуцу (Колодезная чаша) — цилиндрическая чашка самурая Цуцуи Дзюнкэя (1549-1584), формой напоминающая колодец (ибо принадлежит корейскому стилю Идо — букв. «колодец»). В названии содержится намек на хонка — пьесу Но «Колодец» (Идзуцу), которая, в свою очередь, основана на знаменитых «Повестях Исэ» (IX в.). Заметен в этом названии и каламбур, связанный с реальным инцидентом: Дзюнкэй подарил эту чашку страстному любителю чайного действа князю Хидэёси, а неловкий прислужник князя разбил ее на пять частей. Присутствовавший при этом князь Хосокава Юсай (1534—1610), чтобы смягчить гнев Хидэёси, экспромтом сложил комическое пятистишие {кёка).

«Колодезную чашу»
На пять частей разбили,
А винить за это
Меня, конечно, станут —
Нет сомненья...


Ханататибана (Цветы померанца) — Кобори Энею назвал эту чашку по стиху Дайни Такатоо из антологии «Госюисю» (1086 г.):

Когда бы
Ароматом померанца
Не веяло от прошлого,
Что пробудило бы воспоминанья
О любви ушедшей?


Яма-но ха (Кромка гор) — чашка Сино, названная так по стиху из антологии «Гёкуёсю» (1312):

Весенний дождь,
Похоже, скоро стихнет
Над краем гор
Висящий полог туч
Прозрачней стал.


Юумомидзи (Ночной клен) — черная чашка Раку работы Итиню, названа по стихотворению:

В тоске любви
Никто меня не навещает.
Так в селенье горном
О золоте парчи осенней
Вещает втуне клен полночный.


Васурэмидзу (Забытый ручей) — принадлежавшая когда-то Кобори Энею чашка Коидо, названная по стихотворению:

Как в Сумиёси,
Среди поля Асано,
Ручей забытый
Лишь изредка виднеется средь трав
Не так бы нам с тобой встречаться!


Катаонами (Высокие волны) — взлетающие белые мазки глазури украшают эту чашку работы Нинсэя, а потому Канэмори Мунэкадзу дал ей такое имя, которое, возможно, могло через омоним со значением «волны в заливе» ассоциироваться со стихом Ямабэ Акахито (конец VII — начало VIII в.):

В этой бухте Вака,
Лишь нахлынет прилив,
Вмиг скрывается отмель,
И тогда в камыши
Журавли улетают, крича...

Перевод А.Е.Глускиной

Темы трехстиший попадают в названия (кумэй) лишь на рубеже XVII—XVIII вв., когда дух городской культуры глубже проникает в чайную традицию, да и то они чаще всего применяются для бамбуковых чайных ложечек (тясяку) и лишь изредка для «самодельных» чашек (тэдэукури). Стихотворение, как правило, тоже принадлежит автору чашки. В чайных школах, ведущих происхождение от знатных княжеских родов, такие названия не встречаются вообще, среди потомков Рикю их можно найти, например, в 11-м поколении у Гэнгэнсая (1810—1877). Его красная чашка, изготовленная без гончарного круга, носит имя Умэ-гоёми (Сливовый календарь). На ларце чашки написано трехстишие [6]:

Цветами сливы
В утро новогоднее
Раскрылся первый лист календаря.


Внизу около подставки (кодой) на сером фоне участка без глазури видны два красных иероглифа; «слива» и «календарь», подпись Гэнгэн-сая, а рядом оттиснута печать со знаками «Коннити» (от названия чайной комнаты «Коннитиан»). «Сливовый календарь» — идиома, означающая естественные признаки смены сезонов. Из цветов классической поэзии слива расцветает раньше всех, потому и ассоциируется с новогодним календарем

Литературные аллюзии могли касаться не только стихотворной классики, но и прозаических и драматических произведений, устных легенд, китайских сочинений и т.д. В поэтике вака такие аллюзии называются хондзэцу-дори.

Например, чашка Дзэгайбо названа по имени персонажа пьесы театра Но о мифическом существе Тэнгу, прилетевшем в Японию, чтобы сокрушить буддийский монастырь на горе Хиэй.

Название чашки Удзи (местность на юге Киото) основано на цитате из одноименной пьесы Но: «Так много мест прекрасных, достойных любования в селенье Удзи» (т.е. чашка весьма живописна).

Удонгэ (санскр. Удумбара) означает мифическое дерево, цветущее раз в три тысячи лет, т.е. нечто редкостное.
Сэппэн (Снежинка [на раскаленной сковороде]) — тема-коан, часто используемая в свитке, висящем в нише (токонома) во время чаепития. Так названа красная чашка Раку с белым пятном.
Ивадзу (Не говорить) — название чашки основано на китайском афоризме: «Персики и сливы не говорят, но сама собой образуется под ними тропинка».
Хакуо (Белый феникс) — голубовато-белая плотная глазурь чашки ассоциируется со стихом китайского поэта Хуан Шаньгу в жанре люйши, в котором описан белый феникс.
Сюнкан (Монах Сюнкан) — три такие чашки Рикю отправил своим ученикам в Сацума, затем две вернул и только эту черную чашку Раку оставил им. Это намек на эпизод из «Повести о доме Тайра»: монах Сюнкан не был возвращен из ссылки с Острова Демонов, как другие персонажи. Чашка эта хранится в семействе Мицуи. На внешней стороне крышки ее ларца рукой Рикю написано название чашки, а на внутренней — комическое пятистишие (кёка).

У меня, у Рикю
Только два инструмента
Найдутся:
Ерзать задом — это одно,
Да еще ногами сучить.


В стихе, по мнению Наканиси Сусуму, отражены особенности формы нижней части и подставки чашки и одновременно особый, смешанный с отчаянием дзэнский юмор чайного мастера. Связь с трагической темой пьесы Но «Сюнкан» выстроена по принципу сложных образных ассоциаций (аромат — ниои, отсвет — уцури, приближение — кураи), как их понимал Басе. Вообще же, сочинение имени керамистом, чайным мастером или владельцем чашки, полагает Наканиси Сусуму, сродни поэтическому комментарию сан (букв. «восхваление»), который китайский трактат V в. по теории словесности «Резной дракон литературной мысли» определяет как «прояснение и помощь» вещи. В Китае и Японии сан особенно использовались в форме гасан — поэтического комментария к живописному свитку, иногда автокомментария к собственному произведению (дзисан).

Итак, почему же именно чашки, вывезенные из Кореи (Идо и другие Корай-тяван), сделанные в Японии по корейским образцам (Хаги и др.) или потомками корейцев (Раку, Карацу и др.), занимают высшие ступени иерархии в чайном действе? [7]

Ответить на это поможет история японской керамики.
На рубеже неолита и бронзового века технология изделий из глины с низкотемпературным обжигом (600-800°С) оставалась на прежнем уровне, изменились лишь формы и орнамент производимых предметов.

Только в V в. н.э. вместе с корейскими переселенцами в Японию проникли гончарный круг и новая техника обжига. Более тонкая, чем прежде, и водонепроницаемая керамика суэки, или сэкки, обожженная в подземных печах, еще не знала глазури. Ее темной поверхности при- давал некоторый глянец расплавившийся пепел от дров. В раннем средневековье (VIII—XII вв.) печи, расположенные в селении Сангэ (восточнее Сэто), где производилось больше всего суэки, были поставщиками дома Фудзивара. Гончары Сангэ первыми стали перед обжигом наносить на поверхность изделий размешанный в воде пепел, добиваясь некоторого подобия глазури. В поисках лучшей глины мастера Сангэ переселились в Сэто (преф. Айти), и там их ремесло под влиянием китайских технологий получило дальнейшее развитие. В эпоху Камакура там делали преимущественно по заказам буддийских и синтоистских храмов ритуальные вазы для цветов и курильницы, черепицу для крыш, кувшины разного назначения, покрывая их двумя видами глазури — зольной и металлической. На рубеже эпох Камакура и Муромати были основаны печи в горах Мино, ставшие самым крупным в стране центром производства керамики, которую в столице по-прежнему именовали Сэто.

Кроме Сэто в шесть средневековых «старших печей» входили также Токонамэ (преф. Айти), Сигараки (Сига), Тамба (Хёго), Бидзэн (Окаяма), Этидзэн (Фукуи). Когда в эпоху Камакура дзэнские монахи привезли из Китая порошочный чай и чашки Тэммоку, копии этих чашек стали заказывать в Сэто, ибо только там делалась глазурованная керамика нужного класса.

Варьируя состав металла, гончары научились придавать глазури разные цветовые оттенки. С ростом популярности порошочного чая стало поступать все больше заказов на сосуды для него {тяирэ) в китайском стиле и чашки Тэммоку. Расширялась торговля с Сунской, а позже с Юаньской империей, в страну поступало все больше голубого {сзйдзи) и белого (хакудзи} фарфора.

Согласно легенде, секреты новой керамики в середине эпохи Камакура привез в Сэто некто Като Тодзисиро Саэмон Кагэмаса, побывавший в Китае вместе с основателем дзэнской школы Сото монахом Догэном (1200—1253). И сейчас еще в классификациях печей (^кама-вакэ) встречается имя Тодзисиро. Во всяком случае, достоверно известно, что именно в Сэто стала впервые применяться китайская технология глазурования. Чашки Кэндзан Тэммоку эпохи Муромати уже мало чем отличаются по качеству от классических китайских чашек. Даже когда в чайном действе перестал доминировать высокий стиль дайсу-пгэмаэ, в котором применяется преимущественно китайская керамика, в течение всей эпохи Эдо (ХУП-Х1Х вв.) в Сэто производили много чашек Тэммоку. К концу XVI в. в так называемых больших (наполовину выступающих из земли)печах Мино делали уже довольно изысканную керамику разных цветовых оттенков по заказам чайных мастеров. В эпоху Тэнсё путем быстрого охлаждения в воде научились получать особо интенсивные оттенки черного — тэнсё-гуро (черная керамика эпохи Тэнсё), или хикидаси-гуро (черная керамика, получаемая методом преждевременной выемки из печи). И это произошло еще до появления знаменитых черных чашек мастера Тёдзиро.

Военные походы Хидэёси периодов Бунроку-Кэйтё (1592-1615) называют еще иногда «керамической войной», поскольку князья Кюсю привезли в свои имения с материка множество корейских мастеров и основали у себя печи. Если раньше глазурованную керамику производили только в Сэто и Мино, то теперь она появилась и в других местах. На западе Кюсю в Карацу (преф. Сага) в годы Кэйтё-Гэнва (1596-1624) у Сэто и Мино возникли серьезные конкуренты. Вначале они делали много бытовой керамики: чашки для риса, чайники катакути, горшки, блюда и т.д. Но постепенно чайные мастера оценили строгий и мужественный стиль их прочных кремнистых глин и стали заказывать утварь для чайного действа; цветочные вазы, сосуды для воды, чашки. Применение в Карацу ножного круга и террасных печей (нобори-гама), в которых верхние камеры используют температуру нижних, расширило декоративные возможности местных мастеров. Среди форм чашек преобладал прямой конус (он характерен для чашек Идо, Комогаи/Комогаэ и др.). Технику обжига в печах Карацу отличало многообразие внешнего дизайна: Мудзи-карацу, Оку-корай, Мадара-карацу, Э-карацу, Сэто-карацу, Мисима-карацу, Куро-карацу, Дакацу-карацу, Тёсэн-карацу, Хакэмэ-карацу.

Наследниками традиций корейской керамики являются и мастера Хаги. Когда Мори Тэрумото в конце XVI в. получил феод в Хаги (преф. Ямагути), он в 1604 г. поселил в призамковом городе Мацумото двух вывезенных из Кореи талантливых керамистов — братьев И Чак Кван (Рисякко, впоследствии Сака-но Кораэмон) и И Кьён (Рикэй, впоследствии Сакакура Симбэй), основав печи при собственном замке. Вскоре он также призвал к себе на службу Мива Кюсэцу (онива-яки) Первого. Позже И Чак Кван отправился в поисках хорошей глины в фукагава в Нагато, где также построил печи для обжига. Эти три семейства основали традицию печей Хаги, главной продукцией которых стали чайные чашки. По форме и окраске они чаще всего воспроизводят стиль Идо, реже — Кохики или Соба-уцуси. Чашки стиля Идо богаты цветовыми оттенками, которые со временем только углубляются, ибо этому способствует проникающий в микротрещины глазури чай. Ценятся чайными мастерами и чашки Мацумото-хаги с блестящей белой глазурью, и Они-хаги, и нечасто встречающиеся Э-хаги с изображением сосны, бамбука и сливы.

В период Адзути-Момояма в конце XVI в. эстетика ваби, развившаяся в творчестве чайных мастеров Сюко, Дзёо и Рикю, перенесла акцент в чайном действе с герметичного совершенства китайских чашек на «открытые» формы корейских и отечественных, с результата на процесс, с внешнего на внутреннее. Роскошь чаепитий сменилась углубленным созерцанием природы вещей и через нее — собственной сущности. Среди прочих предметов чайной утвари чашка стала главным материальным медиумом, соединяющим мир природы и культуры, «три мира», по буддийским представлениям (прошлое, настоящее и будущее; а также миры желания, формы и бесформенного), мир сатори и мир иллюзий (по дзэн) и, наконец, всех гостей чайной комнаты в единое целое — именно чашки все касаются самой первой (и не только руками, но и губами), передавая ее друг другу, именно она прежде всего ассоциируется с внешним видом, вкусом и запахом чая.

Неудивительно, что для этого идеально подходят чашки Раку, специально созданные для чайного действа (к примеру, их черный или красный цвет в отличие от китайских селадонов-сэйдзи идеально сочетается со светло-изумрудным цветом чайного порошка). Впрочем, излюбленные мастером Рикю черные чашки Раку своей нестандартностью раздражали князя Хидэёси не меньше, чем черный фрак Пушкина (вместо положенного ему по рангу придворного мундира) — Николая I.

Поучителен в смысле постижения идеала «пути чая» в стиле ваби феномен корейских чашек Идо, самая знаменитая из которых носит имя Кидзаэмон и имеет утвержденный японским правительством статус «национальное достояние» (кокухо). Кроме нее таким статусом в Японии обладают только две чашки Ёхэн-тэммоку эпохи Южной Сун, но они относятся к старинной чайной традиции, а не к новому стилю ваби [8].

Чашки Идо производились на юге Кореи с конца эпохи Корай (династия Койо — 918-1392) до начала эпохи Рите (династия И — 1392-1910). Первое упоминание о таких чашках в Японии встречается в описании чаепития мастера Ябуноути Сова в 1578 г. В записи 1590 г. сказано, что Яманоуэ Содзи нашел «лучшую Идо в Поднебесной» и она попала в коллекцию Хидэёси.

Есть легенда, что Идо — имя воина, который привез десять таких чашек из Кореи и пять из них подарил Хидэёси, а пять — Иэясу. Последний якобы и предложил называть их Идо, восхищенный вкусом воина. Однако чашки Идо упоминаются в чайных дневниках лет за десять до начала корейских походов. По другой версии, Идо — японская транскрипция названия местности на юге Кореи, где произведена чашка. Подтверждений этому также нет, поскольку первые раскопки в тех районах Кореи начались лишь в 1985 г. Говорят также, что «колодезными чашками» в Киото называли те, что упали в колодец, а потом были выловлены оттуда. В раскопках колодцев действительно обнаруживают много чайных чашек. Однако правдоподобнее всего выглядит объяснение, связывающее название чашки с ее внешним видом. Благодаря довольно крупному размеру, почти правильной конической форме и углублению дна, налитый в нее чай, по-видимому, казался похожим на круглое зеркало воды в глубине старинного колодца.

Судя по всему, сначала Идо было собственным именем какой-то чашки, возможно, той, которой владел Сова, и лишь потом стало родовым обозначением. Такое нередко происходит с чайными именами. Постепенно к Идо стали прибавлять уточняющие географические названия, обозначающие места длительной «прописки» чашки: Сакаи, Энъан (чайная комната школы Ябуноути). Иногда чашки Идо получают образные имена: «Гора и озеро», «Старый монах» и т.д.

Кидзаэмон — имя первого владельца чашки, осакского купца Такэды Кидзаэмона. В начале XVII в. чашка стала принадлежать князю области Ното Хонда Тадаёси, отчего ее еще называют Хонда-Идо. В 1634 г. она перешла к Накамуре Сосэцу, чайному мастеру из Сакаи. В 1751-м — к роду Ханада, а около 1772 г. ее за огромную по тем временам сумму в 500 рё приобрел князь Мацудайра Фумаи из Мацуэ, у которого была огромная коллекция чайной утвари. Почти не расстававшийся с чашкой при жизни князь в 1818 г. передал свое сокровище сыну Гэттану с напутствием хранить его как зеницу ока.

Однако над этой прекраснейшей из чашек тяготела роковая тайна. Рассказывают, что некий богатый любитель, когда-то владевший ею, подозрительно быстро разорился и даже стал прислужником в квартале развлечений Симабара, но не желал продавать чашку. Тогда все тело его покрылось нарывами, и он умер. Пошли слухи, что чашка несет в себе некое проклятие, но князь Мацудайра, зная о том, все же купил ее. Сам он дважды покрывался нарывами, и жена молила его продать чашку, но он не расстался с ней, а передал сыну, после чего болезнь поразила и того. После смерти князя в 1822 г. семья решила передать чашку на хранение священникам храма Кохоан, подчиненного монастырю Дайтокудзи, где находились фамильные захоронения. Видимо, буддийский экзорцизм подействовал — с тех пор о проклятии чашки ничего не слышно. Или дело в том, что чашка наконец нашла себе идеальное жилище?

Уже Такэно Дзёо (1502-1555), один из создателей стиля ваби, владел чашкой Идо по имени «Гора бессмертных» (хоорай от кит. пэнлай), хотя в сохранившихся чайных дневниках не упоминаются случаи ее использования в чайном действе.

У Рикю не было классических больших чашек Идо, только маленькие, одна из которых входила в портативный набор чайной утвари в ларце (тябако). Зато он обладал выполненной в технике Идо шкатулочкой для благовоний (кого).

Знаменита коллекция чашек воина и чайного мастера Хосокавы Сансая (1562-1615). Его «Хосокава Идо» вместе с «Кидзаэмоном» и «Ката Идо» причислялись к «трем лучшим Идо в Поднебесной». Впоследствии все эти три чашки вошли в коллекцию князя Мацудайры Фумаи.

Один из семи гениальных учеников Рикю, смелый новатор в чайной керамике Кобори Энею (1579-1647) имел в своем распоряжении малую Идо — Року Дзидзо, т.е. «Шесть Дзидзо» (он нашел ее в местности с таким названием в районе Удзи, знаменитом своими чайными плантациями). Однако в его время слава чашек Идо уже померкла. Большим спросом стали пользоваться чашки меньшего размера. В 1630-1640-е годы возродился интерес к китайским керамике и фарфору. Да и продукция отечественных керамистов заметно потеснила корейскую. Теперь чайную утварь уже не «высматривали» среди бытовой керамики, но заказывали по своему вкусу.

Однако влияние привозной керамики, старинной и современной, не исчезло. Знатоки требовали от японских мастеров тех стандартов, которые сложились в их сознании под влиянием работ безвестных корейских гончаров. Бережным отношением к традиции Идо прославились печи Хаги. Это заметно, например, в знаменитой чашке XVII в. «Князь» (даймё), принадлежавшей семейству Мори, патронов мастерских Хаги. И ныне мастера Хаги продолжают развивать стиль Идо.

Историк керамики Окуда Сэйити признается в работе 1930-х годов, что дать общее определение стилю Идо очень сложно, ибо критерии классификации основаны на очень тонких, трудно выделяемых формальных признаках. Главное значение имеют запечатленная в чашке динамика вращения гончарного круга и процесса «срезания» с него чашки, степень смелости и энергичности движений керамиста или, наоборот, его осторожности и трепетности. Все это сказывается в едва уловимых линиях изгибов. Окраска глазури, размер и сконцентрированность трещинок и складок на ней, направления потеков, формирование внутреннего пространства тюд,ставки-кодай и рисунок глазури на ней, утолщение наподобие бамбукового коленца около кодой — для точной оценки всего этого требуются длительные «чайные паломничества» и наблюдение многих шедевров в процессе чайного действа. Даже самые совершенные изображения, трехмерные фотографии и компьютерные модели тут не помогут.

Между тем уже к концу XVI в. среди знатоков чая из всех сословий. керамистов и купцов сложилось представление о семи канонических признаках, которыми должна обладать чашка Идо:
1. Выступающее кольцо у основания -кодай, напоминающее утолщение бамбукового коленца. Может появиться в процессе слишком быстрого формирования подставки, а может быть сделано специально, чтобы зацепиться за него, когда чашка в перевернутом виде опускается в чан с раствором глазури. Дно снаружи вырезано спиральной линией, образующей утолщение, напоминающее шапочку токин, какую носили аскеты ямабуси,
2. Следы керамических кружков, отделявших чашки друг от друга при обжиге, на основанин-кодай и внутри чашки (у нижних и верхних чашек в стопке эти следы только с одной стороны).
3. Бока чашки раскрываются по спирали, что говорит о слишком поспешных движениях рук мастера во время вращения гончарного круга.
4. Неровные верхние края — также результат поспешной обработки.
5. Продавленное лопаточкой керамиста углубление в днище чашки (микоми — место, куда «стекает взгляд»), называемое тядамари (чайная лужица) или кагами (зеркало).
6. Большой внутренний объем чашки, позволяющий очень удобно двигать бамбуковым веничком и открывающий свободный доступ потокам воздуха.
7. Наличие «лепестков сливы» (или «акульей кожи») на кодай-ваки и кодай. Так называются застывшие капли глазури, не стекшие вниз из-за неровностей поверхности.

В процессе формирования представлений о каноне Идо не только определились названные признаки чашек, но и сложилась особая группа знатоков, умеющих безошибочно выделять эти признаки, обладающих профессиональным языком, способных точно оценить мастерство исполнения (сакуюки) чашки.

Это привело к выделению подвидов Идо. «Кидзаэмон» принадлежит к группе Ооидо (больших Идо), а кроме того, различаются:
1. Ао-идо — не с обычным для этих чашек коричневато-желтым оттенком плода мушмулы, а с голубоватым
2. Ко-идо — малая Идо.
3. Коканню — Идо с особо мелкими трещинками на глазури.
4. Идо-ваки — букв. «возле Идо» — чашки, напоминающие Идо некоторыми признаками.

Во избежание неверных трактовок чайные мастера не любят показывать свои сокровища вне контекста чайного действа, а потому многие чашки-шедевры из частных коллекций и теперь доступны лишь избранным До конца XIX в. взглянуть на чашку Кидзаэмон в храме можно было только с разрешения семейства Мацудайра. Другая знаменитая Идо из монастыря Дайтокудзи впервые была представлена публике только в 1985 г., и в честь этого события был выпущен специальный каталог.

В 1991 г. чашка Кидзаэмон впервые экспонировалась за границей, в Национальной галерее искусства в Вашингтоне, причем ее постоянно сопровождал в пути настоятель храма Кохоан Кобори Такуган, заботясь о том, чтобы она не слишком долго находилась под иссушающим светом ламп, чтобы ее вовремя искупали в горячей воде и уложили в четыре последовательно вкладывающихся друг в друга деревянных ларца.

Впервые увидев эту чашку, формой напоминающую цветок повилики (асагао) а цветом — коричневато-желтый плод мушмулы (бива), исследователь народных ремесел Янаги Соэцу (1889-1961) испытал, по его словам, сложное чувство. С одной стороны, он очень живо представил себе, как ее в привычном ритме сельских работ из глины, взятой за домом, сделал обыкновенный корейский крестьянин. А с другой — его поразила точность взгляда японских чайных мастеров, сумевших за внешней грубостью и неказистостью этой чашки разглядеть свой идеал полного слияния функционального (ё) с эстетическим (би).

Чтобы понять, как предмет крестьянской утвари мог быть так легко «канонизирован» в чайном действе, нужно знать основы эстетики ваби.

Пройдя этапы умозрительно-ностальгического (аварэ) и трансцендентного (югэн) идеала, японская средневековая эстетика выработала особую категорию саби, что означает некую сложную взаимосвязь со всем сущим и одновременно реальную отрешенность от всего — настроение, переживаемое только в состоянии, близком к «муга» (безличностность). Ощущение саби в человеческих, временных измерениях называют ваби.

Одним из практических воплощений идеала саби могут служить коллективные поэтические цепочки рэнга во времена поэтов Синкэя (1406-1475) и Соги (1421-1502), а точнее, сам процесс их сочинения, когда участники стремились раствориться в общем потоке, сосредоточиваясь не столько на своей строфе, сколько на общем ритме. В виде ваби это перешло в цепочки рэнку в более поздней поэзии хайкай.

По-своему к этому же идеалу шел дзэнский философ и поэт Иккю (1394-1481). Именно под его влиянием Мурата Сюко (1423-1502) провозгласил тождество Чая и Дзэн (тядзэн итими). А основоположник стиля ваби в чайном действе Такэно Дзёо (1502-1555) занимался сочинением поэтических цепочек под руководством ученика Соги Сандзёниси Санэтака (1455-1537). учившийся у Такэно Дзёо «пути чая» Сэн-но Рикю (1522-1591), помимо прочего, изменил соотношение чайного сада (родзи — букв. «росистая земля») и чайного интерьера (тясицу), устранив привычное для японцев переходное пространство открытой галереи и практически соединив сад с чайной комнатой.

Сад и гора вдали
Дрогнули, движутся, входят
В летний раскрытый дом

Басе
Перевод В.Марковой

Если продолжить это движение макрокосма природы в микрокосм чайной комнаты, то можно сказать, что идеальная чашка — тоже продолжение сада, особенно его сконцентрированной в виде камней и песка формы карэ-сансуй (задача последнего — продвинуть пейзаж внутрь сознания созерцателя).

Не случайно внешний вид поверхности чашки называют тем же словом, что и природный ландшафт, — кэсики, неровные края — «горной дорогой» (яма-мити) и т.д. Так «сделанное» соединялось с реально существующим, пространство человеческой активности — с пространством «божественной компетенции» (ками-макасэ). Еще теоретик театра Дзэами (1364-1443) объяснял в своих трактатах разницу между зоной профессиональной ответственности актера (тэдатэ) и таинственной областью самосущего Цветка (хана). Чувствуя качественную разницу между этими двумя аспектами бытия, японцы научились создавать между ними некую пограничную область (ма), в которой процесс любого творчества остается открытым, незавершенным и в которой всегда есть место для «несотворенного», «случившегося», «проросшего». А для привлечения внимания к этим переходным зонам их отмечают разного рода пограничными маркерами — кэккай (между садом и чайной комнатой таким пограничным барьером является узкий лаз — нидзири-гути). Так формировалась особая «квантовая эстетика» японской традиционной культуры, переносящая акцент с вещей на взаимоотношения между ними, на процесс их возникновения, развития и перехода в другие вещи. В этом и состоит неуловимость духа ваби, представляющего собой общую составляющую всех этих движений и продолжающего беспрерывно меняться.

Чайное действо — это мир самадхи, возвращенный в мир форм, но уже иных — в «тонком теле». Предметы при этом становятся как бы прозрачными, они, как и дхармы, по буддийским представлениям, существуют только во взаимосвязях.

Чайная чашка в этой эстетике представляет собой переход процесса ее создания (в котором есть много непредсказуемого) в процесс ее использования в чайном действе, на которое влияют множество факторов, заставляющих ее каждый раз представать в иных своих ипостасях.

Так, чашки ученика Рикю Фуруты Орибэ (1544-1615) приобрели угловатую форму не просто по прихоти мастера. Это своего рода ответ на все большее округление пространства чайной комнаты (сглаженные углы нуримаваси, обнаженная конструкция крыши с круглыми балками, все большее применение бамбука и т.д.). Это соответствует универсальному принципу баланса (во), который, например, проявляется в том, что мелкие предметы во время чайного действа берутся более широким движением руки, как бы увеличивающим их, тяжелые поднимаются чуть быстрее и выше, чем легкие, что как бы лишает их части веса. Сказались в чашках Орибэ и более мирный дух его времени, и атмосфера игры, проникшая в чайное действо.

Есть еще одно очень важное — этическое — следствие эстетики ваби. Для опытного мастера — это знак преодоленного совершенства и возвращения в мир «открытого» бытия, где истина еще не состоялась, а потому не может быть ничьей монополией, и где происходит свободное взаимодействие энергий — киаи.

Именно поэтому чашка способна быть коммуникативным каналом общения с макрокосмом, зеркалом, отражающим наше «изначальное лицо» (хонрай мэммоку) и помогающим нашей «космической самоидентификации», каковыми служат и трехстишия великого поэта Мацуо Басе (1644-1694). Катарсис подобного созерцания затрагивает не только эмоции, но и сами инстинкты, психофизиологические рефлексы.

Именно в этом таится секрет того, как японцы осваивают чужую культуру — они воспринимают ее как природное окружение и стремятся войти в нее, так же как и в природу, через особым образом выстроенные коридоры.

Мир «смиренного чаепития» (вабитя) сосредоточен и молчалив, здесь дают высказаться вещам, причем речь идет только о главном.

Это иностранцу язык молчания приходится переводить в слова, отчего возникает иллюзия чего-то очень сложного и символически-церемониального.

Но в поисках аналогов нет нужды забираться в дебри восточной философии — точно так же общаются с внешним миром в своих играх дети «досоциального возраста» и на таких же точно «открытых» информационных структурах зиждется фольклор любого народа.

Закончим словами Янаги Соэцу: «Когда я держал Идо „Кидзаэмон" в руках... она, казалось, подсказывала мне продолжать начатое дело. Я словно получил подтверждение, что путь позади меня и путь впереди — верны» [8].

Литература
1. Такэути Минору. Тюгоку кисса сива (Китайские поэтические истории о чае). Киото, 1982.
2. Капло Ф. Плоть дзэн, кости дзэн. М., 1993.
3. Сасаки Саммай, Тяки то соно ацукаи (Чайная утварь и обращение с нею). Киото: «Танкося». Классификации чайной утвари, история династии Раку, описание структуры чайной чашки дается по этому изданию.
4. Игнатович А. Чайное действо. М, 1997.
5. Садо дзитэн (Энциклопедия «Путь чая»), Токио: «Токёдо-сюппан». 1970. Традиционные названия чайных чашек взяты из этой энциклопедии и из периодического издания «Танко» (т. 46).
6. Танко («Даньцзяо» — общение мудрых — из «Чжуанцзы»). Т. 46, № 12. Киото, 4-й год Хэйсэй.
7. Нагоми (Мягкость), № 4. Киото, 1998. Очерк истории керамики Сэто, Карацу и Хаги основан на этом издании.
8. Chanoyu Qarterly, no. 71. Kyoto, 1992. История чашки Кидзаэмон описана в данном журнале.

Вещь в японской культуре. М.: Вост. лит., 2003, с. 137-168.

?

Log in